А. П. Чехов «Студент»: Страстная пятница
В нынешнем году Пасху встречаем мы 19 апреля. У православных это самый значимый праздник. Христос Воскресе! И каждый год, за Пасхальным богослужением, звучат торжествующие слова из Первого послания апостола Павла к коринфянам: «Смерть! где твое жало? ад? где твоя победа» (1 Кор. 15; 55).
Смерти нет. Есть жизнь земная и жизнь вечная. Вот что утверждается в Пасхальную ночь.
Протоиерей Вячеслав Резников в одной из своих Пасхальных проповедей сказал: «И каждый церковный праздник, каждое святое воспоминание обретает смысл только в свете Воскресения. Потому что если Христос не победил смерть, то для чего чистота Пресвятой Девы? Для чего страдали мученики? И все события земной жизни Господа, даже Его Рождество: если Христос не воскрес, то для чего Он родился? Вот какой сегодня день».
Пасха в советское время оставалась единственным православным праздником, когда власти не слишком трогали людей. Женщины красили яйца. Пекли куличи. Или покупали в булочной, под названием кекс «Весенний». Хорошо помню, что на хлебозаводах такой «кекс» выпекали только перед Пасхой. Далеко не каждый освящал пасхальную трапезу, но в доме она была в этот день почти у каждого. Так мы и беседуем с отцом Сергием, настоятелем нашего прихода храма преподобного Сергия Радонежского. Он говорит:
— В годы советской власти, когда большинство храмов было закрыто и Церковь подвергалась гонениям, возник обычай ходить в Пасхальный праздник на кладбище. Люди шли к могилам близких со светлым чувством, шли, как к живым, ведь Пасха — праздник Воскресения. И уж поездку на кладбище власть не могла пресечь.
Теперь многие знают: на Пасху православный человек должен идти в храм. А на кладбище — позже, в День поминовения усопших. В нынешнем году этот день, Радоница, — 28 апреля.
— Отец Сергий, а давайте прочтем рассказ Антона Павловича Чехова «Студент» 1894-го года. Он как нельзя лучше подойдет к нашему разговору. И известно, что Чехов ценил это свое произведение больше других.
— Не слыхал о таком рассказе. Давайте…
И мы с отцом Сергием прочли рассказ вслух.
* * *
Погода вначале была хорошая, тихая. Кричали дрозды, и по соседству в болотах что-то живое жалобно гудело, точно дуло в пустую бутылку. Протянул один вальдшнеп, и выстрел по нем прозвучал в весеннем воздухе раскатисто и весело. Но когда стемнело в лесу, некстати подул с востока холодный пронизывающий ветер, всё смолкло. По лужам протянулись ледяные иглы, и стало в лесу неуютно, глухо и нелюдимо. Запахло зимой.
Иван Великопольский, студент духовной академии, сын дьячка, возвращаясь с тяги домой, шел всё время заливным лугом по тропинке. У него закоченели пальцы, и разгорелось от ветра лицо. Ему казалось, что этот внезапно наступивший холод нарушил во всем порядок и согласие, что самой природе жутко, и оттого вечерние потемки сгустились быстрей, чем надо. Только на вдовьих огородах около реки светился огонь; далеко же кругом и там, где была деревня, версты за четыре, всё сплошь утопало в холодной вечерней мгле. Студент вспомнил, что когда он уходил из дому, его мать, сидя в сенях на полу, босая, чистила самовар, а отец лежал на печи и кашлял; по случаю Страстной пятницы дома ничего не варили, и мучительно хотелось есть. И теперь, пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и бедность, голод, такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнета, — все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдет еще тысяча лет, жизнь не станет лучше. И ему не хотелось домой.
Огороды назывались вдовьими потому, что их содержали две вдовы, мать и дочь. Костер горел жарко, с треском, освещая далеко кругом вспаханную землю. Вдова Василиса, высокая, пухлая старуха в мужском полушубке, стояла возле и в раздумье глядела на огонь; ее дочь Лукерья, маленькая, рябая, с глуповатым лицом, сидела на земле и мыла котел и ложки. Очевидно, только что отужинали…
— Вот вам и зима пришла назад, — сказал студент, подходя к костру. — Здравствуйте!
Василиса вздрогнула, но тотчас же узнала его и улыбнулась приветливо…
Поговорили…
— Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр, — сказал студент, протягивая к огню руки. — Значит, и тогда было холодно. Ах, какая была страшная ночь, бабушка! До чрезвычайности унылая, длинная ночь!
Он посмотрел кругом на потемки, судорожно встряхнул головой и спросил:
— Небось, была на двенадцати Евангелиях?
— Была, — ответила Василиса.
— Если помнишь, во время Тайной вечери Петр сказал Иисусу: «С тобою я готов в темницу, и на смерть». А Господь ему на это: «Говорю тебе, Петр, не пропоет сегодня петел, то есть петух, как ты трижды отречешься, что не знаешь меня». После вечери Иисус смертельно тосковал в саду и молился, а бедный Петр истомился душой, ослабел, веки у него отяжелели, и он никак не мог побороть сна. Спал. Потом, ты слышала, Иуда в ту же ночь поцеловал Иисуса и предал его мучителям. Его связанного вели к первосвященнику и били, а Петр, изнеможенный, замученный тоской и тревогой, понимаешь ли, не выспавшийся, предчувствуя, что вот-вот на земле произойдет что-то ужасное, шел вслед… Он страстно, без памяти любил Иисуса, и теперь видел издали, как его били…
Лукерья оставила ложки и устремила неподвижный взгляд на студента.
— Пришли к первосвященнику, — продолжал он, — Иисуса стали допрашивать, а работники тем временем развели среди двора огонь, потому что было холодно, и грелись. С ними около костра стоял Петр и тоже грелся, как вот и я теперь. Одна женщина, увидев его, сказала: «И этот был с Иисусом», то есть, что и его, мол, нужно вести к допросу. И все работники, что находились около огня, должно быть, подозрительно и сурово поглядели на него, потому что он смутился и сказал: «Я не знаю его». Немного погодя опять кто-то узнал в нем одного из учеников Иисуса и сказал: «И ты из них». Но он опять отрекся. И в третий раз кто-то обратился к нему: «Да не тебя ли сегодня я видел с ним в саду?» Он третий раз отрекся. И после этого раза тотчас же запел петух, и Петр, взглянув издалека на Иисуса, вспомнил слова, которые он сказал ему на вечери… Вспомнил, очнулся, пошел со двора и горько-горько заплакал. В Евангелии сказано: «И исшед вон, плакася горько». Воображаю: тихий-тихий, темный-темный сад, и в тишине едва слышатся глухие рыдания…
Студент вздохнул и задумался. Продолжая улыбаться, Василиса вдруг всхлипнула, слезы, крупные, изобильные, потекли у нее по щекам, и она заслонила рукавом лицо от огня, как бы стыдясь своих слез, а Лукерья, глядя неподвижно на студента, покраснела, и выражение у нее стало тяжелым, напряженным, как у человека, который сдерживает сильную боль.
Работники возвращались с реки, и один из них верхом на лошади был уже близко, и свет от костра дрожал на нем. Студент пожелал вдовам спокойной ночи и пошел дальше. И опять наступили потемки, и стали зябнуть руки. Дул жестокий ветер, в самом деле возвращалась зима, и не было похоже, что послезавтра Пасха.
Теперь студент думал о Василисе: если она заплакала, то, значит, всё, происходившее в ту страшную ночь с Петром, имеет к ней какое-то отношение…
Он оглянулся. Одинокий огонь спокойно мигал в темноте, и возле него уже не было видно людей. Студент опять подумал, что если Василиса заплакала, а ее дочь смутилась, то, очевидно, то, о чем он только что рассказывал, что происходило девятнадцать веков назад, имеет отношение к настоящему — к обеим женщинам и, вероятно, к этой пустынной деревне, к нему самому, ко всем людям. Если старуха заплакала, то не потому, что он умеет трогательно рассказывать, а потому, что Петр ей близок, и потому, что она всем своим существом заинтересована в том, что происходило в душе Петра.
И радость вдруг заволновалась в его душе, и он даже остановился на минуту, чтобы перевести дух. Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой.
А когда он переправлялся на пароме через реку и потом, поднимаясь на гору, глядел на свою родную деревню и на запад, где узкою полосой светилась холодная багровая, то думал о том, что правда и красота, направлявшие человеческую жизнь там, в саду и во дворе первосвященника, продолжались непрерывно до сего дня и, по-видимому, всегда составляли главное в человеческой жизни и вообще на земле; и чувство молодости, здоровья, силы, — ему было только 22 года, — и невыразимо сладкое ожидание счастья, неведомого, таинственного счастья овладевали им мало-помалу, и жизнь казалась ему восхитительной, чудесной и полной высокого смысла.
* * *
— Какой чудесный рассказ, — сказал отец Сергий. — К этому только могу добавить, что канонических Евангелий, как известно, 4. На утрене, в Великий Пяток, читаются 12 Евангелий, то есть 12 отрывков из этих 4-х Евангелий, в которых воспоминаются Святые спасительные Страдания Господа нашего Иисуса Христа. Дополняя одно другое, они выстраиваются в единую картину.
Почему заплакали эти женщины в рассказе Антона Павловича Чехова? Они ведь на том богослужении были. Живут своей крестьянской вдовьей жизнью, тяжелой жизнью, и вот подходит студент и рассказывает им о Христе. Если мы держим свое сознание на событиях, связанных с Христом, мы живем. Проявление жизни было в слезах старой женщины, она вновь переживала страдания Христа, как будто это сегодня. Почему Чехов и говорит о длинной цепи времени. Не прошло и не подлежит забвению, нет. Это было, есть и будет всегда.
Татьяна Артемьева,
прихожанка прихода храма
преподобного Сергия Радонежского.
Воскресение
«Политехник», газета Липецкого государственного технического университета. — 2009. — № 7 (920). — С. 8—9..