И качество жизни

Когда я стала взрослой, то поняла, что у меня очень и очень заниженный уровень самооценки. Из-за этого — смущение, когда приходится говорить публично, нередко речь оказывается «смазанной». До сих пор самое «комфортное» для меня — это разговор с одним, максимум — с двумя людьми. Именно поэтому, думаю, у меня осталось такое доброе впечатление от экзаменов, которые я сдавала в МГУ, на факультете журналистики. То есть, сначала я, входя в аудиторию, очень боялась, как и большинство студентов (во всяком случае, в те шестидесятые годы, когда мы учились). Трудно было при ответе произнести первые слова. Но как только профессор задавал мне вопрос или произносил какую-то фразу — размышлял вслух, начинался наш диалог, нас было двое, и это было просто пиршество!

Кстати, насколько я была подготовлена? Конечно, я очень серьезно готовилась к экзаменам, да и интересно это было! Но вот, помню, случай: прочитала «Смерть Вазир-Мухтара» Юрия Тынянова только наполовину. Ну, не успела дочитать. И именно эта вещь мне досталась в экзаменационном билете в качестве первого вопроса. Я готовилась к ответу, писала что-то вроде краткого конспекта, и вдруг, чувствую, у меня на листочке стала обозначаться атмосфера романа (я ее как-то очень ранимо почувствовала, хоть, говорю, и не дочитала тогда роман; и до сих пор, при каждом новом перечитывании — это трепетное ощущение ранимости эпохи и короткой жизни Александра Сергеевича Грибоедова). Я рванулась к профессору со своим листочком и стала рассказывать, и он подхватил. Конечно, мы не могли обсудить всё произведение до конца (на это бы и времени не хватило), но разговор этот роскошный я до сих пор помню. И никакого страха!

И вот что еще. В глубине души я понимаю, что нельзя недооценивать себя. Да моя профессия (журналистика!) просто не состоялась бы, если бы я считала себя человеком напрочь не достойным о чем-то рассказать на страницах газеты или журнала людям. Когда я об этом задумалась (довольно поздно, лет в сорок, наверное), то поняла простое: если ты себя недооцениваешь, то ты и не можешь адекватно общаться с людьми, с книгами, с музыкой, не можешь работать, да просто жить! И я перешла в какой-то странный режим, в котором нахожусь до сих пор: когда надо что-то сделать (особенно, если это касается работы или помощи кому-то), отбрасываю всё, и делаю. И получается. Во всех других случаях — та самая самооценка вылезает откуда-то сбоку: вот она — я, что ты со мной поделаешь?

Теперь я поняла, как важно поддерживать ребенка, поощрять его, хвалить, если заслужил. В моем детстве этого было так мало...

Чтобы «для начала» не осталось такого душераздирающего впечатления, напишу и о другом.

Есть ведь еще и такое понятие: качество жизни.

Когда-то в журнале «Школьный вестник» мы опубликовали маленькую повесть Маргарет Дэвидсон о Луи Брайле. Я редактировала перевод, поэтому помню ее подробно. Деревенские жители, глядя на слепого Брайля, тогда еще маленького мальчика, говорили: «Вон идет бедный Луи Брайль. Какая жалость!..» Но в деревню приехал новый священник, Жак Паллю, и он сказал совершенно другое: «Какая жалость, что такой смышленый ребенок не учится!» Священник Паллю стал заниматься с ним и как бы перевел Луи Брайля в иное качество жизни, когда появляются смысл, цели, всё. Мальчику было куда уйти от своего горя — слепоты, он занимался, читал, а, став взрослым, преподавал, играл на органе, добивался, чтобы изобретенным им шрифтом (а придумал он его в пятнадцатилетнем возрасте!) издавались книги для слепых. (Недавно прочла в воспоминаниях о Корнее Ивановиче Чуковском: «От всякого горя он уходил в свои занятия до изнеможения». Один из величайших и честнейших литераторов XX столетия, он в детстве был исключен из гимназии по закону «о кухаркиных детях», устроился маляром — красить крыши, и на каждой крыше сперва писал мелом английские фразы, потом повторял их вслух, потом закрашивал. Английский язык Корней Иванович знал великолепно.)

...В своем завещании (а скончался он рано — ему было немногим более сорока лет) Луи Брайль распорядился сразу же после его кончины сжечь коробочку с долговыми расписками.

Вот оно — качество жизни. Но когда я слышу жалобы...

Ну, ладно, а вот если сейчас, немедленно, благосостояние всех жалующихся, недовольных людей станет прекрасным, великолепным? Что изменится в их жизни?

Юрий Михайлович Лотман, профессор Тартусского университета, основатель школы семиотики, говорил: «Сегодня много говорят о том, что наступило трудное время. За этими словами стоит иждивенчество — сделайте мне легкое время и я тоже буду честный человек». И еще он сказал, тоже в начале 90-х годов, уже перед самой смертью, и уже в такие времена, когда жаловаться на трудности стало угрожающей привычкой иных наших сограждан: «Сейчас по телевидению, по радио и в газетах господствует то, что я назвал бы несдержанным пессимизмом. Я же хотел бы выразить сдержанный оптимизм. Я полагаю, что, как говорится в поговорке: «Страшен сон, да милостив Бог»...

Почему я так думаю? В молодые годы я всю войну был на фронте, я — артиллерист. И я знаю, что когда находишься в 30-ти километрах от передовой, откуда идет сплошной гул, — то очень страшно. Когда приближаешься на расстояние в 10 или даже в 8 километров, то уже не так страшно. Оказывается, разряды идут не сплошным рядом: снаряды падают то там, то здесь, перелетают, недолетают.

...Главное для того, чтобы избавиться от страха, идти ему навстречу. Мы очень часто переживаем страх заранее, видим его в гораздо худших формах, чем он есть на самом деле, — и падаем духом. Стоит посмотреть страху в лицо, и выяснится, что он не так страшен. Поэтому первое, что я пожелал бы всем, — БОДРОСТИ. Основной способ сохранить бодрость — это утешать другого. Нельзя сохранить бодрость в одиночку...

Единственный способ спастись — быть бодрым и помогать ближнему.

...И надо не считать, а прощать, надо быть умными.

...Помните, как говорил автор «Слова о полку Игореве»: «И начали князья на малое се большое говорить, половцы приходили со всех сторон войной на русскую землю». Так вот войны приходят, когда люди начинают «на малое се большое говорить». Поэтому я желаю всем МУДРОСТИ и ТЕРПЕНИЯ.

Надо помнить, что если я запрусь и буду считать, сколько, кто и когда меня обижал, жить мне будет горько, а мир вокруг меня будет представляться несправедливым. А это не так. Я должен считать не тех, кто передо мной виноват, а тех, перед кем я виноват. ...Здоровье тоже зависит от нашей бодрости. Знаете поговорку: «На печального и вошь лезет». Не нужно быть печальными. <…> Ведь смотря от какого конца вести отсчет. Если считать от идеала, то у нас много чего нет. А если от конца последнего, то у нас много есть чего терять...»

Какие светлые мысли, какие добрые слова! У меня это напечатано и лежит в отдельной папке.

Ольга Клековкина